Анализ некоторых культурно-мифологических предпосылок антисемитизма

Шестого собора в Константине граде, в Труле полатнем правило 11. Ни единого несть християном приобщения к жидом. Сего ради убо аще кто обрящется тех опресноки ядя, ли врачя их призывая на целбу себе или мъяся с ними в бани, или инако како присвояся с ними, аще есть причетник, да извержется, или мирянин, да отлучится.

Домострой, гл. 8

Данный анализ имеет выборочный и фрагментарный характер, а предлагаемая модель предназначена выявить лишь несколько достаточно заметных и частных взаимосвязей. Знаменитое высказывание Карла Люгера, — Я решаю, кто здесь еврей, — лишний раз подчёркивает, что в контексте антисемитизма речь идёт скорее о неких культурно-мифологических кодах, чем о расе в биологическом смысле, об этнической общности или же о принадлежности к конфессии. Хотим отметить также, что за основу рассуждения нами взято разделение на каббалистическую и раввинистическую традиции по Гершому Шолему, и под термином иудей здесь везде подразумевается не некое реальное лицо или группа лиц, а раввинистические трактовка, восприятие и направление мысли, в чём бы они не проявлялись. Несколько подробнее тема раввинистическая vs. каббалистическая традиции будет затронута ниже. Для более полного и глубокого изучения рассматриваемых вопросов обращайтесь к другим многочисленным источникам (напр. Гершом Шолем, С. Лурье Антисемитизм в древнем мире, А. Ковельман Александрийский погром и др.)

Сперва проясним понятие иудейского греха. Чтобы правильно пользоваться самим словом грех, вызывающим у исторически православно-ориентированного человека, например русского, конкретные смысловые коннотации, покажем разницу между православным и иудейским грехом. Начнём с того, что грех иудейский есть произошедшее нарушение Закона (которое можно было бы и не допускать), а грех православный есть имманентный спутник воплощённости, изгнания Адама из рая. В этом смысле православный грех в своей имманентности несколько напоминает изначальную и неустранимую вину вещи перед Небом в конфуцианстве, т.е. жизнь вещи происходит благодаря смерти Неба, и само только бытие человека оборачивается трагедией кенозиса, трактуемого там как смерть.

В иудейском варианте преодоление греховности состоит в трактовке и исполнении Закона, которые зависят от воли человека, в православном же — в воссоединении с Богом, которое зависит от воли Бога. Формальные признаки православного греха в виде перечисленных греховных деяний или помыслов хотя и существуют, но применимы только на начальных этапах. Грех всегда есть, пока сохраняется воплощение, он постепенно устраняется из простых и обнаруживается во всё более сложных областях — все знают, что многие православные святые считали себя великими грешниками.

Это совершенно не так в отношении греха иудейского, который может быть устранён из рассмотрения доказательством того, что нарушения Закона не произошло. Известно предание (Талмуд, Баба Меция 59б): раввины собрались на обсуждение толкования Закона, и в конце один из них сумел победить всех остальных. Тогда раввины, всё ещё сомневаясь, призвали Бога, чтобы тот внёс окончательную ясность. Бог явился и дал разъяснение относительно своих собственных слов, но оставшийся раввин не согласился с Богом и сумел его переспорить. Отсюда видно, что в своих мотивациях иудей как продукт своей культуры прежде всего бессознательно будет руководствоваться собственной умелостью, возможностью обосновать отсутствие нарушения Закона, как он, точнее, его социальная страта его понимают — в любой ситуации главным становится умение доказательно ощущать себя во всём белом. (*)

Далее, по словам знакомого раввина, самое ценное в иудейском дискурсе это новость (это частное мнение на удивление совпадает с определением иудеев как сетевого этноса А. Дугина). Если новость есть — разговор (или текст) удался, иначе — впустую. Похоже, в т.ч. и по этой причине комментарий на Тору ценится больше Торы, а комментарий на комментарий — ещё больше. Эта иудейская особенность расцвела в языке современности, озабоченном постоянным ежемоментным поиском исключительно нового, равным снятию значимости старых и неизменных, архаических, смыслообразующих, глубинных контекстов.

Нельзя забывать также и то, что иудей — человек завета (см. В. Розанова, Ангел Иеговы у евреев), обещания, а точнее — договора. Ему самим Богом обещано преимущественное бытие в этом мире (за исполнение Закона), в то время как православному обещано только в мире ином (не обязательно в значении посмертия), пакибытие. На удачные события своей жизни убеждённый в отсутствии нарушения Закона иудей, сознательно или нет, смотрит как на положенные ему по праву, как на исполнение данного ему и его народу обещания. В просторечии такой подход называется где тут моё? — постоянная проверка, выполняется ли ли обещание. Вот анекдот на эту тему:

Сидит мyжик дома... Звонок в двеpь. Откpывает — на поpоге стоит евpей:

— Пгостите, это вы вытащили вчега из пгогyби евгейского мальчика?

— Нy, я…

— А шапочка, пгостите, где?

Очевидно, что при таком подходе длительное и тесное взаимодействие иудея и русского, впитавшего идею невозможности собственной доказательной праведности, обладает достаточно выраженной неконгруэнтностью.

Хотим подчеркнуть, что основная сложность всё-таки не в различиях, которые при их чётком обозначении не представляют дезориентирующей проблемы, а совсем наоборот — в фальшивом подобии (см. В. Розанова). Для наглядности возьмём крайне выраженный гипотетический пример: полностью ассимилированного иудея. Самая бросающаяся в глаза особенность такового — тотальное отсуствие особенностей с точки зрения социально стратифицированной нормы (по определению понятия ассимиляция). Какой-нибудь рядовой казах или немец по сравнению с ним сверхнеобычен — как представитель специфики своего народа хорошо заметен, и, раз не считает нужным или не умеет скрывать свою принципиальную инаковость, с ним можно прекрасно иметь дело (или не иметь). В трактовке ассимилированного иудея — напротив, можно выделить совершенство общечеловеческой мимикрии, соответствие консенсусу, каким бы консенсус в данном месте ни был. Даже когда он, вроде бы, противоречит ему, он противоречит по принятым в обществе правилам противоречия консенсусу (напр. сходит с ума в полном соответствии с учебником психиатрии). Он также обладает инстинктивным чутьём на грядущие перемены консенсуса, чем объясняется широко распространённый феномен иудея-революционера. В метафоре Хроники Ура-Линда по Герману Вирту ассимилированные иудеи соответствует детям Финды, в частности, обладающим хорошими способностями к мимикрии. В данном случае мимикрия трактуется как средство защиты, и как орудие нападения.

Мы намеренно пока касались концепта иудейского Закона не в его глубинных или эзотерических аспектах, а в рамках той верхушки айсберга, что широко представлена в культурном пространстве, на контактной границе и является определяющей в коммуникациях. Теперь немного остановимся и на этих аспектах также. Мы вкратце уже упоминали о разделении на две традиции в самом начале (следуя Гершому Шолему) и продемонстрировали несколько характерных черт раввинистической традиции, другое же (каббалистическое) направление, по мнению некоторых авторов, до настоящего времени или вовсе не сохранились или же где-то существуют в рамках полной неизвестности (самопровозглашённые и известные сейчас каббалисты к таковым вряд ли относятся). Исходя из выбранного способа условной редукции до двух, можно заметить, что некоторые хасидские ответвления или последователи Шаббатая Цви пытались осуществить реставрацию каббалистической традиции, в бытовании своём находясь в рамках господства раввинистических иудеев, однако это отдельная тема не для короткой заметки.

Есть мнение, что иудеи — древний народ. Древними, по мнению Элиаде, и были каббалистические иудеи, занимавшиеся ангелологией, демонологией, мифической географией, уранологией, интересовавшиеся теофанией, мантическими и визионерскими практиками и т.п. Раввинистические иудеи (напомним, что дистинкция каббаллистический vs. раввинистический взята у Гершома Шолема) отпочковались от них значительно позже, и стали представлять собой норматив после разрушения Второго Храма в 70 г. н.э. и подавления восстания Бар Кохбы. В отличие от каббалистического иудея, раввинистическим можно быть и без всякого осознания таковой своей конфессиональной принадлежности, как и в случае полностью ассимилированного иудея. Вполне достаточно habitus vitae, так как основное действие раввинистического иудея по отношению к любому сущностному контексту, участие в нём, есть его обмирщение и стерилизация (см. цитату из Михаэля Лайтмана) (**) — всё равно какими способами, имеющимися в наличии, в т.ч. и через псевдоморфоз дружелюбия. Именно так постепенно раввинистические иудеи задушили в своих объятиях иудеев-каббалистов (согласно Шолему). Также можно отметить, что в каббалистической традиции элементы манифестационизма встречаются более часто, в то время как раввинистическая представляет собой чисто креационистский извод.

В качестве специфического момента многие антисемитски настроенные авторы отмечают следующее: если рассмотреть типичную коммуникативную транзакцию с иудеем, речь ни в коем случае не пойдёт об открытом противопоставлении заявленной позиции, что было бы возможно только через принятие её сути (хотя бы на уровне модели), речь пойдёт об её изощрённом игнорировании: в лучшем случае в предлагаемом контексте будут рассмотрены все элементы, слова и конструкции, кроме имеющих отнощение к сути, и рассмотрены в ключе как бы придраться. Уточнения здесь не помогут, поскольку с уточняющим материалом повторится та же самая история, и так до тех пор, пока этот никуда не ведущий процесс не надоест. Здесь можно заметить, как подчиняясь мироустроительному началу своей культурной миссии, иудей, сознательно или нет, стремится установить парадигму Закона в окружающем его коммуникативном пространстве. Его коммуникациям присуща своеобразная внутренняя автоструктуризация (конечно же, доказательная в своей основе), в ультимативном ключе предлагающая сдаться на милость Закона, выступающего здесь как диктат матриархального консенсусного начала (так принято / не принято, см. В. Розанова В соседстве Содома). Конечно, неспособность к значимым коммуникациям в современном мире — патология общечеловеческая, здесь же мы обрисовываем её особенности именно для данной схемы.

Упрекнуть иудея как иудея за подобный поведенческий типаж даже и нельзя, так как считается, что именно в этом и состоит его культурно-мифологическая задача — подготовить мир к приходу Машиаха (таким образом, одновременно поучаствовав и в самом приходе, поскольку Машиах неотделим от общины Израиля), ослабить гоев, которые будут служить. Согласно иудейским эсхатологическим чаяниям, с приходом Машиаха ситуация сменит полярность: униженные и изгнанные (см. галут) иудеи соберутся и обретут власть (ср. Когда придёт Машиах, все станут рабами евреев, Эрувин 43б). Т.е. совершая это, иудей лишь следует своему раввинистическому предназначению. Таким образом, каждый контекст, предложенный иудеем, пусть даже состоящий из правильных слов, материалов и действий, является контринициирующим (в смысле, вкладываемом в термин Рене Геноном), а полезность — кажущейся, или же она обращается в свою противоположность в долгосрочной перспективе. Это довольно приблизительная модель, но её достаточно для объяснения антисемитских мотиваций авторов цитаты из Домостроя в эпиграфе и тому подобных позиций.

Все вышеперечисленные моменты и особенности различных культурно-мифологических установок являются потенциальными ростками кросс-культурных конфликтов, и, при наличии подкрепляющих мотиваций, могут пробуждать ненависть между некими конкретными представителями разных культур, поэтому рассмотрим также и интенции, положительные для всех; так, например, стоит приветствовать: изоляционизм, иудейский традиционализм и антимондиализм, попытки реставрации каббалистической традиции и сионизм. Пример приемлемой позиции можно найти в статье Аврома Шмулевича Русские и евреи против олигархов.

Но стоит ли возлагать слишком большие надежды на иудейскую традицию? Ведь конфликт иудея традиции и иудея-ассимилянта — явление временное, а не сущностное. Согласно распространённой каббалистической трактовке, они соотносятся друг с другом как Иосиф и его братья (Иосиф — ассимилянт, братья от традиции). Иосиф был продан в рабство промыслительно, чтобы подтачивать и разваливать царство гоев (Египет). Перед приходом Машиаха Иосиф и братья помирятся (но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда, потому что Бог послал меня перед вами для сохранения вашей жизни Быт 45:5).

Теоретически существует ещё возможность коллаборационизма (нечто отдалённо похожее см. у Исраэля Шамира), практически же смена позиций и все эти переходы в православие (или наоборот, в иудаизм) не затрагивают глубин и являются формальностью.

19.9.1999

Примечания:

(*) Так, иудеи тенью и Законом оправдывались, но не спасались, христиане же Истиною и Благодатью не оправдываются, а спасаются. Ибо у иудеев — оправдание, у христиан же — спасение. И поскольку оправдание — в этом мире, а спасение — в Будущем Веке, иудеи земному радуются, христиане же — сущему на Небесах.

— митрополит Илларион, 1037-1050 гг.

(**) «Весь мир ощущает, что в еврействе есть какая-то тайна, весь мир ждет от нас чего-то. Мы же вместо того, чтобы познакомиться с тем, что от нас ожидают, лезем в дела каждого в этом мире. Мы пытаемся развивать этот мир, вместо того чтобы его духовно поднимать и оживлять.

В моих встречах со многими духовными лидерами мира, я слышал от них одну и ту же жалобу, претензию к нашему народу: „Почему вы не строите Третий Храм? Почему вы не выполняете то, что должны выполнять? Вы должны обучить весь мир каким образом ощутить Корень Жизни, знать для чего мы живем. Через вас приходит свет в этот мир. И в вашей же Торе сказано, что вы должны быть светочем для гоим, всех народов. Ну где же это в вас?“

Все эти претензии небезосновательны. Но беда начинается с того, что мы сами не знаем своего предназначения, не знаем в чем мы перед миром виноваты. В первую очередь это мы должны выяснить!

...

На нашей голове все больше и больше будут сидеть и палестинцы и весь мир. Нас будут гнать и истреблять во всем мире. До тех пор, пока в нас не ощутят необходимости. А сегодня мы ведем себя так, что в нас ощущают вещь, совершенно ненужную всему миру, не полезную или хотя бы нейтральную, как остальные народы, а именно ненужную, потому что мы можем быть или вредными, если живем как все, или полезными, если будем выполнять свою миссию перед другими народами.»

— рав М. Лайтман.